Below are the 5 most recent journal entries recorded in h_hocob's LiveJournal:

Monday, June 4th, 2007
10:17 pm	А. Хаменко и Г. Ноздрёвский НОВАЯ ХРЕНОЛОГИЯ ПОЛЕТА В КОСМОС ЮРИЯ ГАГАРИНА (авторизованный пересказ с полной белиберды Граблина) Попытки некоторых псевдо-ученых в последнее время умолчать и извратить правду о хренологии заставили нас в популярной форме описать историю зарождения «Новой Хренологии», доступно изложить ее теоретические основания и кончить последними выводами, к которым мы пришли. Научные основы «Новой Хренологии» и развернутая критика старых хренологов Скалозуба и Петровича вкратце описана нами в седьмом своде «Начальных исследований по «Новой Хренологии» (Нов. Хрен. - 7. т. 9, кн. 67, разд. 79, гл. 23 (параграф Стар. Хрен. в больш. дыр.), М., 2000, стр. 1654 - 2996). КНИГА ПЕРВАЯ. ИСТОРИЯ «НОВОЙ ХРЕНОЛОГИИ». 1. Первая стадия развития «Новой Хренологии». Самая важная идея. Все началось с того, когда я один раз охрененно нажрался, а потом, не помню уж как, - но мне было нечем похмелиться. Тогда мне и пришла в голову основная идея всей «Новой Хренологии», - которую я прямо сейчас вам и выскажу. Заключается она в следующем: «А на хрен все? На хрен вообще все?! Да пошло все-все-все на хрен?!!!» И, стоя посреди своей комнаты с этой мыслью в башке, а засела она в ней очень крепко, я огляделся в комнате и увидел, что большинство вещей в комнате мне действительно на хрен не нужны. Представляете?!!! Стоите вы с похмела посередине комнаты, а вокруг – ешкин кот!!! Жена бродит, дети, собака какая-то, шкафы, набитые барахлом… мотки-шмотки… ложки-поварешки… Сундуки-мундуки… На хре-е-е-ен!!! 1.1. Первые практические шаги. Фундаментальная пятилетка. За пять первых лет, которые можно назвать предысторией «Новой Хренологии», но в которые закладывался ее фундамент, я продал на хрен все, кроме книг. И у меня всегда были друзья, единомышленники, и я познакомился с массой очень интересных людей. Когда они продавали на хрен не нужные вещи, я приходил к ним. Когда продавал на хрен не нужные вещи я, они приходили ко мне. Однако я не продавал книги, и в этом была моя ошибка. Книги старых хренологов тормозили меня. Вот как я это понял. 1.2. Углубление теории. Хреновые историки. Я взял собрание сочинений историка Карамзина и отнес его на хрен на барахолку. И похмелился. Потом я сплавил на той же барахолке собрание сочинений историка Соловьева, потом – историка Ключевского, потом историков Платонова и Покровского… потом я с большим трудом продал на хрен свои старые школьные учебники по истории. Ничего кардинального в мире из-за этого не произошло. Как выяснилось, все вышеперечисленные историки оказались хреновыми и годились только на одно – то, что я с ними сделал. И тут до меня дошло, что вся история вообще вся – на хрен не нужна! И я пропил всю двадцатитомную Энциклопедию мировой истории. Так наступил второй этап развития «Новой Хренологии». 2. Вторая стадия развития «Новой Хренологии». Встреча с Ноздревским. Я стал продавать книги и исследовать, что же в них на хрен не нужно. В своих исследованиях я частенько встречался с Г. Ноздревским, который воспринял от меня мою главную мысль. И мы по очереди выносили и продавали на барахолке то его, то мои вещи и книги. У нас возникло полное взаимопонимание по поводу хренологии. 2.1. Первые критики. Наше подвижничество. Но многие нас не понимали. Одни (Скалозуб) возражали нам, что таким образом от них, как и от нас уйдут жены. Другие (Петрович) говорили, что подохнут от голода собаки и кошки (у меня жила собака по кличке Ирокез, а у Ноздревского – кошка Хайфа, они действительно как-то сдохли, но мы заметили это только по запаху, потому что прохреначили в то время мой диван и трюмо бывшей ноздревской жены). Третьи (Грегорович) возражали нам, ссылаясь на рождение слабоумных детей. Но мы продолжали нашу подвижническую науку. И дошли, наконец-таки до третьей стадии алко… то есть развития «Новой Хренологии»! 3. Третья стадия развития «Новой Хренологии». Почему на хрен Гагарин? Как-то раз мы с Ноздревским разрабатывали один тонкий хренологический вопрос – сдать ли бутыляки или продать на барахолке серебряный образок, оставшийся после смерти моей матушки. И вот, посмотрев друг на друга, мы вдруг разом поняли – нас обманывали!!! Нам круто глумили башки!!! Полет в космос Гагарина происходил совсем не так, как нам это твердят в школе. 3.1. Ошибки и отмазки старых хренологов. Эти старые лысые хренологи всем заглумили головы!!! Скалозуб и Петрович заглумили мне башку. Я пил вчера с ними косорыловку, и они глумили мне башку своим Гагариным! А потом я вырубился, и они со всей косорыловкой ушли к старому жмоту Грегоровичу, который всем садился на хвост… И даже на опохмелку мне не оставили! А теперь-то, какая им разница – буду я сдавать с Ноздревским бутыляки или мы пойдем на барахолку!! Понимаете, разницы в этом нет никакой – можно сдать бутыляки… Но можно сходить и на барахолку и продать образок!!! Какое до этого дело старым хренологам Скалозубу и Петровичу? Да никакого! Нет разницы! Нет, вы понимаете это? – нет никакой разницы. Ее просто нет. А эти долбаные старые хренологи навязывают нам их вариант полета в космос Гагарина!!! Хотя не имеют никакого на это никакого права! Какая на хрен разница летал ли Гагарин в космос так или этак? Да и вообще, какая на хрен разница – летал ли он в космос вообще?! Наливай, Ноздревский!!! 3.2. Прозрение в русскую идею. Хотя, конечно же летал, летал родимый… Летал, страдалец земли Русской… И ему тоже глумили голову, как всем нам, и вам, и всем вообще – глумили голову… А он, сердешный – летал, и летал, и летал… И все в Космос!! И с Белкой-то он лета-ал… И со Стрелкой-то он ле-ета-а-ал… И ложил он хрен на всех этих глумежников! И на Скалозуба! И на Петровича! Большой русский хрен! Сейчас, сейчас, еще стаканчик портвешка приму… Э-эх! Вот оно как. К тому же мы с Ноздревским сразу нашли неоспоримые факты того, что старая хренология на хрен никуда не годится. Итак, с этого времени наступила третья стадия нашей с Ноздревским белой горя… извините «Новой Хр… Хр… Хр…». КНИГА ВТОРАЯ. ДОПОЛНЕНИЯ К ИСТОРИИ «НОВОЙ ХРЕНОЛОГИИ» (Г. НОЗДРЕВСКИЙ) Поскольку академик Хаменко совсем охренел и вырубился, я продолжу сам. Когда книг у нас уже почти что не осталось – все прохреначили – мы решили писать книги, чтобы потом их прохреначивать на барахолке. Так возникли двадцать томов «Новой Хренологии» и шестнадцать томов дополнений к ним. История создания этого монументального труда поучительна и показательна. 1. Истинная Хренология античности Сперва мы разхреначили старую историю античности, которую выдумали барыги с барахолки, чтобы набить цену своей рухляди. Это старье они стали называть антиквариатом. Собственно говоря, слово античность происходит от слова «анти», что значит в переводе с древнеримского «против». «Антич-ность», то есть «против-ность» - это такое старое и грязное барахло, которое вызывает такое чувство омерзения, что просто противно взять это в руки. И вот на таком скользком от грязи фундаменте эти мерзкие барахольщики-антиквары основывают свои доходы!! А мы получаем гроши за совершенно новые книги! Ведь некоторые из прохреначенных нами книг мы не только не читали, но даже не открывали! А Скалозуб с Петровичем не могут понять, что таким образом Запад просто-напросто трахает Россию, подсовывая нашему обывателю свою, якобы античную, а на деле просто грязную продукцию… Они смеют в нашем присутствии восторгаться античной культурой! Да их расстрелять надо за это! Во всяком случае, наливать им я больше не буду, лизоблюдам долбанным. Наши взгляды на так называемую античность мы изложили в семи первых томах «Хренологии» и отнесли в издательство «Упаси Боже», получив гонорар в три ящика косорыловки. Потом мы с Хаменкой долго обмывали и крестили наше первое творение, и поняли, что совсем не соответствует действительности вся русская и христианская история. За это надо хлопнуть косорыловки… 2. Новая Хренология Руси-матушки. Я расскажу про то, как Хаменко выдвинул теорию руських хренологических сдвигов. Всего было три руських хренологипческих сдвига. 2.1. Первый хренологический сдвиг в +20 - -30 градусов. Первый хренологический сдвиг произошел когда древние киевские князья, пившие для храбрости и силы горилку, завоевали татар, монголов и прочую чудь. Тогда для расселения пленных татаро-монголов были устроены концентрационные резервации, названные ордами. В этих ордах произошли волнения, которые Скалозубо-Петровические хренологи объявили татаро-монгольским игом, хотя никакого ига не было, а были неудачные попытки татаро-монголов сбежать из резерваций-орд. Часть таких беглых татаро-монголов скрылись в лесах и основали в болотах город Москву (от татаро-хохляцкого Мост-ква – Лягушачий мост). Они исказили изначальную холяцко-киевскую историю Руси, придумав татарское иго и прочую хрень. Дело в том, что на Руси татаро-монголы приучились пить вместо кумыса косорыловку-медовуху. Они забыли свою историю, а своих предков, которые захотели воссоединиться с ними, после того, как пьяные орды татаро-московитов разрушили Киев и хохляцкую Русь, стали считать врагами. В конце концов, татаро-московиты объединили всю территорию Руси и Монголии, запретили кумыс и горилку, а единственным напитком стала косорыловка, крепостью в 40 градусов. Поскольку крепость горилки была 60 градусов, а кумыса – 10 градусов, этот сдвиг называется «Первый хренологический сдвиг в +20 - -30 градусов». 2.2. Второй хренологический сдвиг в -13 градусов Когда московиты захватили всю территорию страны, стали происходить волнения на почве того, что Великие князья сосредоточили в своих руках монополию на производство косорыловки, и стали продавать ее в разбавленном виде. Такую разбавленную косорыловку, разлитую в бутылки-мальки, стали называть «рюриками», а князей, ее монопольно продававших - Рюриковичами. Разбавление косорыловки и разлив ее в мальки вызывали частые народные волнения и восстания, жестоко подавлявшиеся Великими князьями. Пример такого бунта – так называемый «стрелецкий» бунт. Наглые Рюриковичи стали разбавлять косорыловку до 27 градусов. Бунт был жестоко усмирен, его предводители перестреляны. А Рюриковичи продолжали разбавлять косорыловку, назвав ее «Стрелецкой горькой». Чтобы быдло помнило. Потом московиты-Рюриковичи, в ответ на народные легенды, в которых говорилось о старых временах киевской Руси, когда пили шестидесятиградусную горилку, исказили историю, придумав легендарного Рюрика, который, якобы, первый стал делать «рюрики». А уже при сухом законе Рюрика и вовсе сделали просто первым князем, не упоминая о «рюриках». 3. Критика Хренологии христианства. 3.1. Наркотские основания современной религии Тот факт, что религия – это хрень, мне знаком еще с детства. Религия, как известно, – это опиум, а мы в России – не какие-нибудь там семиты, мы привычны к водочке, на худой конец – к косорыловке. А все эти буханья на колени и биение лбами об пол – так это явный симптомчик ломки. И какой же дурак с похмела станет лбом оп пол стучать – и так хреново, еще и проблюешься с натуги… 3.2. Исторические свидетельства истинной древней религии. О том же, что когда-то религия была ближе к нуждам нормального русского человека говорит тот факт, что по воскресеньям в церквях людям дают пить вино. Однако количество вина вызывает просто смех. Ложечка слабого винища – для русского человека в воскресенье утром – это же издевательство какое-то! Да разве можно таким мизерным количеством поправить организм? Мы с Хаменко пробовали – не получилось. Это нечто неестественное. Все равно, что дать пузырь водки посмотреть, а потом убрать. Мы тогда сильно на попов осерчали. Однако Хоменко быстро просек, что раньше религия была другой, то есть нормальной. 3.3. Император Надраник – основатель истинной религии. В одной из прохреначенных нами книг Хаменко прочитал про императора Надраника, который жил во времена псевдо-Рюрика. От этого Надраника пошло на Руси выражение надраться. Вот какой это был император! Надирался он со всеми. Невзирая на должностя и занятия. Если надирался с сапожником, то, как тогда стали говорить – в стельку надирался. Если надирался с говоновозом, то – в говно надирался. Ну а если с попом надирался, - то уж надирался до чертиков. Пользовался он большой любовью народа. Так вот. Хаменко выяснил, что это Надраник приказал по воскресеньям, перед новой рабочей неделей, раздавать в церквях по утрам водяру, совершенно по-божески, то есть даром. Установил он это и требовал от попов, чтобы каждому сколько нужно было, столько и наливали. И чтобы водяру не бодяжили. И пока Надраник был жив, этот закон исполнялся совершенно беспрекословно. И народ буквально боготворил Надраника, и появился схожий с нынешним культ, когда Надраника называли спасителем, благодетелем, подателем всех благ и тому подобное. И это было очень понятно. 3.4. Извращение истинной религии Олеандром да Винчиком и другими жмотами. Однако попы-жмотяры после смерти Надраника стали уменьшать количество водяры, и бодяжить ее с водой, а потом и вовсе заменили винищем. Это произошло по совету одного жмота-инженера Олеандро, которого за такую его пакость прозвали да Винчик. Он был итальяшкой, и привез на Русь винище, которое понравилось тогдашнему царьку. Он поручил да Винчику построить Кремль и винные погреба в Москве. Этот пакостный умник получил такую известность среди остальных жмотов, что решили культ Надраника заменить его культом, однако в народе произошли брожения, да Винчика хотели посадить на кол, но в результате просто отпидорасили и отослали к малярам. А жмоты-попы, чтобы разжалобить народ, придумали Христа, который, якобы от бедности вынужден был похмеляться из одного стакана с двенадцатью собутыльниками. Вот такая вот хрень, которая дошла до нашего времени. Эти наши с Хаменко идеи изложены в следующих восьми томах «Начал Новой Хренологии». (5 Comments |Comment on this)
10:13 pm	РУССКАЯ КЛАССИКА В КИТАЙСКОМ СТИЛЕ. Василий Тредиаковский, придворный поэт царицы Анны Иоанновны дает совет другу, которого бросила подружка. Коль одна любить не рада, То другу поискать надо. Дабы не престать совсем любиться И не позабыть того, что при том творится. А вообще часов во дни довольно, И с тою и с другой быть вольно. Удоволив первую, доволь и вторую, А хотя и десяток – точно сказую! Перестань противляться сугубому жару: Уж две-то девы в сердце вместятся без свары! Ученый и педагог Михайло Васильев Ломоносов грезит вечером о любви на казенной квартире. Внезапно постучался у двери Купидон, Приятный перервался в начале самом сон. «Кто там стучит так смело? – со гневом я вскричал. «Согрей, обмерзло тело, - сквозь дверь он отвечал, - Чего ты устрашился? Я - мальчик, чуть дышу, Я ночью заблудился, обмок и весь дрожу». Тогда мне жалко стало, я свечку засветил, Не медливши нимало, к себе его пустил… Гаврила Романович Державин, придворный поэт царицы Екатерины Великой повествует о своих поэтических буднях. Утром раза три в неделю С милой музой порезвлюсь. Там опять пойду в постелю И с женою по….. Дядя великого поэта А. С. Пушкина Василий Львович наблюдает, как квартальный арестовывает пьяную бабу Что вижу? Страж ночной могучею рукою Схватив дщерь Бахуса, на съезжую помчал. Ни перси нежные, ни щек ее коралл, Ни черные власы – над хладную душою Ничто не действует! Он скачет на коне И высечет ее, как мнится мне. Великий историк и романтик Николай Михайлович Карамзин грустит, меняя старую мебель в своем доме Простите, скромные диваны, Свидетели нескромных сцен! Простите хитрости, обманы, Беда мужей, забава жен! Бунтовщик и висельник Кондратий Рылеев жалуется другу после посещения дома, где в один день случились смерть деда и рождение внука. Всюду встречи безотрадные! Ищешь, суетный, людей, А встречаешь трупы хладные Иль бессмысленных детей… Гений русской поэзии Александр Сергеевич Пушкин пишет из ссылки письмо своему другу и будущему известному долгожителю Ф. Ф. Вигелю. Однако ж кое-как, мой друг, Лишь только будет мне досуг, Явлюсь я пред тобою; Тебе служить я буду рад – Стихами, прозой, всей душою, Но, Вигель, пощади мой зад! (2 Comments |Comment on this)
Tuesday, August 22nd, 2006
6:25 pm	Вообще-то меня печатают с большой неохотой. Меня это всегда раздражало. У меня высшее образование, я коренной петербуржец, да и пишу, если без ложной скромности, я хорошо. Куда я только ни совался! Иногда, бывало, что уж и заплатят, а книгу не издадут. Я даже на некоторых петербургских издателей написал эпиграммы. Вот, например, эпиграмма на редактора издательства «Наука». Оно мне больше всего жизни попортило, потому что я считаю себя очень умным и знающим человеком. Но все мои попытки «онаучиться» (эта плоская шуточка, кстати, из арсенала сотрудников «Науки») были радикальным образом отвергнуты. Фамилия редактора – Камнев. Скажу так, что я горжусь этой эпиграммой. Камневый шум Камневых дум. Камневый лик Камневых книг. Другое издательство, выпускающее научную и научно-популярную литературу – это издательство «Алетейя», что в переводе с греческого означает истина. Я имел виды и на него, но был жестоко разочарован. Потом я узнал, что «Алетейя» имеет не самую лучшую научную репутацию, потому что в издаваемых книгах обычно встречается много ошибок. И попенял себе, мол, вот, все, что ни случается – к лучшему. Но эпиграмму все же написал. Смешную и обидную. Уж больно в строку встала фамилия директора издательства. У издателя Абышки Все ашыпки, да апышки, Все аблыжки, апышатки, Абыши, да абышатки. А вот эпиграмма на очень крупное издательство «Азбука». Они заказали мне перевод философической книги, заплатили, а перевод – не вышел вовсе. Случилось это давно, в начале моей писательской карьеры. Я лично считаю, что они хотели меня на взлете — и подсечь! Типа, мол, знай свой шесток. Я ответил им злой эпиграммой на главного редактора. Когда издатель Крютченко Свой ставит закорютченко, Не факт, что и писутченко Получит свой книжутченко. По-моему, это очень остроумно и злободневно. А вот эпиграмма на другое известное издательство – Ивана Лимбаха. Этот заносчивый человек не постеснялся назвать издательство своим именем и фамилией. Я полагаю, что он втайне завидует нам, писателям, чьи имена напечатаны на обложках на самых видных местах. Дай, думает, хотя бы внизу, где клише издательства стоит, свою фамилию тисну. И, хотя, отказал мне не он, а его сотрудница, кстати, очень невежественная дама средних лет, я написал эпиграмму лично на Лимбаха. В эпиграмме художественно высмеивается его имя, которое он так любит. Вся эпиграмма представляет собой этакий безудержный хохот. Лим-папа, Лим-баба, Лимхихи, Лимхаха, Лимхохо, Лимхуху, Лимстихи Лимбаху. Теперь вы видите, что я человек талантливый. У меня есть много очень хороших стихов, которые я и предложил напечатать в издательстве Лимбаха, зная, что он хорошо издал, например, уважаемого мною поэта Олега Григорьева… Короче, с дамой этой мы поссорились. Я сказал, что они, очевидно, издают только покойных поэтов, и посоветовал напечатать сказки Пушкина. А она мне в ответ сказала, что я не Пушкин. Ну, этим-то меня не проймешь. Я даже не обиделся. Поговорили о том, о сем…. И разошлись. А вот чего, скажите на милость, с Пушкиным все носятся, как с писаной торбой? Прямо зло берет. Пушкин! Пушкин!! Пушкин говорите? … А вот вы возьмите его собственные ранние стихи. Что же вы там увидите? Какая такая поэзия? Обосрать всех покруче — вот какая! Главное — это чтобы все рядом были обосраны, а ты — как есть в белом и на коне! Я лично прочитал все пушкинские стихи с 1813 по 1820 год. Это значит, что Пушкину было от четырнадцати до двадцати одного года. И что же? Ни одного хорошего стихотворения он еще не написал. Кроме конечно того, где «на обломках» его имя напишут. Зато вот дерьма вылил на окружающих! У-уй, сколько… Державина — обосрал: «Но ах, почто так долго жить!» — это про него, учителя обожаемого! Старик Державин нас заметил и приказал нам долго жить. А еще «татарин бритый». Жуковского обосрал. Об одном его стихотворении талантливый юноша написал: «Приходит мысль: что, если это проза, да и дурная?» Карамзина — дважды обосрал – «И-и, бабушка, затеяла пустое!» - это остроумное замечание о замысле карамзинской «Истории Государства Российского». А вот оба классика обосраны уже вместе, причем в самом светском тоне: «Какой святой, какая сводня сведет Жуковского со мной? Скажи (внимание, это обращение к Жуковскому, а не к сводне), не будешь ли сегодня с Карамзиным, Карамзиной?» Впрочем, это еще цветочки. Министр народного просвещения князь Голицин и архивист Бантыш-Каменский, спасший во время пожара 1812 года архив Коллегии иностранных дел названы педерастами впрямую. Вот призыв к Бантышу касательно князя: «Не попробовать ли сзади? Там всего слабее он». Сумарокова назвал «завистливым гордецом с посредственным умом». Автора басен Крылова — обосрал. В одной единственной строчке умудрился обосрать разом Тацита, Сенеку и Канта. «Под стол ученых дураков — без них мы пить умеем!» Попробовал бы лучше попить с ними! Горация назвал «бессмертным трусом», Вольтера — «злым крикуном». Да что там говорить, Гомера припечатал не иначе, как «болтуном страны Эллинския»! Безобидного дилетанта графа Хвостова обосрал семнадцать раз! И ничего, - не устал, не надоело. Он ему и потом, будучи в расцвете творческих сил, при любом удобном случае говнеца подпускал. Сумарокова — два раза, Батюшкова — тоже обосрал. Кюхельбекера — друга лучшего — пять раз обосрал, - «Вильгельм, прочти свои стихи, чтоб мне заснуть скорее» – например. Трех поэтесс — обосрал по разу, а одну — дважды подряд. А вот из послания к другой девице: «ради резвого (!) разврата, приапических (!!!) затей, ради неги, ради злата, ради прелести твоей». Приап – это то самое, что и фаллос. И концовочка – «Ночь восторгов, ночь забвенья нам наверное назначь». А что? Неплохо. Затейливо и со вкусом. Или вот - о неплохой трагической актрисе Колосовой: «Размалеванные брови и огромная нога». Может быть, это и гениально, но я бы на месте актрисы обиделся. Шлюшка почему-то прелестна, а она – какой-то урод на сцене. А вот о другой молодой актрисе: «Жестокой суждено судьбой тебе актрисе быть дурной». Честное слово, обидно. А вот еще из женского: «Как легко сию мадаму нам принять за обезьяну, иль за сводню древних лет. Но за грацию – о, нет!» Имеется и оригинал на французском языке. И ведь это только те, кто к юному пииту относился по-божески или хотя бы ничего плохого ему не сделал по причине незнакомства (например, три «ученых дурака» или «древнегреческий болтун»). А если, кто нашего гения осмелился критиковать? — и подумать-то неудобно, как Пушкин их глазно и заглазно ублюдил! Издателя журнала «Вестник Европы» Каченовского, человека, между прочим, уважаемого, молоденький Пушкин в стихах так обласкал: «Плюгавый выползок из гузна Дефонтена!». Поименованный здесь Дефонтен, из задницы которого якобы был высран российский издатель Каченовский, это французский писатель начала XVIII века, издавший одну из не самых лучших поэм Вольтера сопроводив ее обстоятельной и остроумной критикой. Изобретательно, юноша, ничего не скажешь! А сколько обосранных просто так, попутно, ради красного словечка! А, власти! Сенат обосран восемь раз. Синод — дважды. Митрополит лично — трижды (например, как вам такая двусмысленная фразочка; «Митрополит, хвастун бесстыдный, тебе прислал своих плодов» - это из послания к девице Огаревой. А ведь архиереи в России есть и были обязательно монашеского чина! Уверяю вас, эту пушкинскую шпульку насчет митрополичьих «плодов» все тогдашние читатели прекрасно уловили). Или еще об одном священнослужителе: «Когда б писать ты начал сдуру, тогда б наверно ты пролез сквозь нашу тесную цензуру, как внидешь в царствие небес». Сколько обосрано генералов и офицеров — сбился со счету. Лицейские учителя — обосраны одиннадцать раз, не считая устных эпиграмм, которыми, по свидетельству товарищей, сыпал не переставая. Ну и, наконец, добрались мы до самых верхов! Царя Александра I, победителя Наполеона, молодой Пушкин обсирал пять раз открыто, а аллегорически — по подсчетам, основанным на демократической критике — двадцать один, а либеральной — девять. Как вам такой портрет коронованного, как бы это сказать - лица? Ешь ты сладко каждый день, Тянешь вины на свободе, И тебе нередко лень Нужный долг отдать природе. Окружен рабов толпой, С грозным деспотизма взором, Афедрон ты жирный свой Подтираешь коленкором; «Афедрон», между прочим, это научное название жопы обыкновенной. И вы после этого удивляетесь, что Пушкина сослали на юга? На молдавские фрукты и вина? А я так удивляюсь, почему не сослали в Сибирь! А дальше в том же опусе о себе и, как всегда, о безответном Хвостове: Я же с черствого куска, От воды сырой и пресной, Сажен за сто с чердака За нуждой бегу известной! Ну а грешную дыру Не балую детской модой И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру. Да уж, что там, любил Лексан Сергеич хорошенечко просраться на ближнего своего! Кстати, а почему он свою «дыру» назвал «грешной»? Вот вам и Пушкин. Пушкин — хуюшкин. Я имею все основания считать, что мои эпиграммы на этом засраном фоне смотрятся почти что высокой классикой. Цель достигнута, но никакие «гузна» и «афедроны» слух читателя не смущают. Так что я сегодня — единственный в России поэт. Могу обосрать. Надо же поддерживать традицию. Эх! Хорошую же я историю придумал, сукин сын! (3 Comments |Comment on this)
Monday, July 31st, 2006
10:24 pm	КАРЛ КЛАУЗЕВИЦ. О ВОЙНЕ. ГЛАВА ПЕРВАЯ. (трагедия) 19 августа 1812 года Карл Филипп Готфрид фон Клаузевиц, уроженец города Магдебурга, отступавший вместе с русскими войсками от Смоленска к Москве, стал свидетелем прибытия в армию нового главнокомандующего – пехотного генерала Кутузова. Толстый, медлительный, одноглазый Кутузов произвел на офицера штаба 1-го Кавалерийского корпуса отталкивающее впечатление. Однако решение, принятое после совета в Филях, – дать Напо-леону генеральное сражение – поколебало это первое впечатление. Клаузе-виц ценил в полководце решимость дать генеральное сражение более всего другого. Последующие дни немец провел в воодушевлении. Он пунктуально приготовил все необходимое для боя и даже письменно подтвердил распоря-жения относительно личных бумаг на случай своей смерти в сражении. Ночью 24 августа, накануне боя, Карл фон Клаузевиц застал в своей палатке женщину. Это была вдова виленского дворянина графа К. – Екатери-на Александровна К. – потерявшая мужа в смоленском сражении и вынуж-денная бежать из города с матерью и пятилетней дочерью Машей. Тридца-тидвухлетний немец сочувствовал горю молодой русской женщины, - случи-лось так, что он защитил этих представительниц трех поколений российского аристократического рода от насилия разбойников, которые назывались пар-тизанами. Французская речь Екатерины озлобила бородатых коренастых му-жиков, и даже крики старушки-матери не смогли бы остановить грубых кре-стьян от предполагаемого насилия над красивой молодой вдовой. Гусарский офицер Клаузевиц, скакавший по поручению командира корпуса в штаб ар-мии, нашел время саблей и немецкими проклятиями отогнать насильников. Это событие произошло через три дня после смоленского боя, 9 августа. По-возка графини К. была с тех пор всегда ввиду штабного экипажа. Однако от-ношения между русской графиней и офицером-немцем ни разу еще не выхо-дили за рамки светской учтивости. Карл Клаузевиц был удивлен приходу графини и не скрыл от нее этого. Разговор между мужчиной и женщиной велся на французском языке, поскольку К. владела им лучше, чем русским и немецким. «Сударыня, - поклонился Клаузевиц даме, - чем я могу вам служить?» К., стоявшая вполоборота и смотревшая на походную лежанку Клаузе-вица, повернулась и заговорила, не глядя офицеру в лицо: «Сударь… господин офицер… Я слышала, что завтра будет дано сра-жение?» Клаузевиц кивнул. «Да, сударыня, это уже не секрет». К. быстро подняла глаза на своего собеседника, но тут же снова опус-тила их. «Говорят, что армия Наполеона намного превосходит нашу…» «Сударыня, это преувеличение, можете мне верить». «Но эта армия еще не терпела поражений…» Клаузевиц удивленно посмотрел на графиню. Та робко подняла свою голову. «Графиня, это правда». К. вспыхнула, и заговорила быстрым шепотом. «Господин офицер, вы не боитесь? Мы ведь у стен Москвы? Я еду к своей родне, во Владимир, но Москва, это наша древняя столица… Я боюсь, господин офицер… Там мои подруги, там сердце России… Ах, вам этого не понять!» Графиня сделала несколько шагов по направлению к офицеру. Клаузе-виц отступил на полшага и проговорил. «Сударыня, я немец. В Берлине хозяйничает тот, с кем мне завтра предстоит драться. Неужели вы полагаете, что я вас не в состоянии понять?» К. ахнула и снова опустила взор. «Я боюсь… я испугана, господин Клаузевиц… Простите меня…» «Сударыня, вы женщина. Не просите у меня прощения. Я поясню вам. В Магдебурге, моем родном городе, Наполеон приказал повесить трех не-мецких патриотов, бойцов вольного отряда Лютцова. Один из них был моим другом детства… Но завтра я буду не мстить, сударыня. Я буду исполнять свой долг солдата». Женщина подошла к офицеру и взяла его за руку. «Господин Клаузевиц… Вы знаете это… Я потеряла в Смоленске му-жа…» «Это более тяжелая потеря, чем моя, сударыня…» «Спасибо… Я любила его, он был отцом моей девочки и сильным бла-городным человеком. Мне не хватает его, господин Клаузевиц…Я боюсь те-перь всего – войны, смерти, будущего…» Графиня держала обеими руками руку Карла Клаузевица и умоляюще глядела ему в глаза. Клаузевиц поднял руку и прижал ее к груди женщины. «У вас чувствительное сердце, сударыня. Ваш муж был счастливым че-ловеком…» «Он умер, господин Клаузевиц». Офицер выпрямился и положил вторую руку на плечо женщины. «Сударыня, вы не должны отчаиваться». К. опустила голову, но Клаузевиц провел пальцами по шее и нежно поднял голову К. за подбородок. «Вы так мало знаете о войне, сударыня. Вы знаете, что война отняла у вас мужа, опору в жизни и отца вашего ребенка… Это так. Но это не все». Графиня, слегка дрожа все телом, слушала голос Клаузевица и смотре-ла на его тонкие прямые губы. «Вы страдаете, сударыня. Я понимаю это и вижу в ваших глазах. Ваш страх ясен мне, и я вам сострадаю. Я солдат, вы могли бы решить, что мне чужды подобные чувства, но и это не так. Даже к противнику солдат обязан проявлять уважение, а к побежденному противнику - снисходительность, ес-ли он, конечно, не желает быть варваром и человеком лишенным обществен-ных принципов». «Мой офицер, - прервала Клаузевица графиня, - вас могут завтра убить, и вы говорите о снисходительности к врагу!» «Мы люди, сударыня… Я – мужчина, вы – женщина… Вам знакомо счастье рождения новой жизни. Неужели вы можете представить свою дочь живущей в обществе, лишенном законов человечности? Чтобы ее невинность была бы отобрана силой, а наслаждение - выторговано?» Графиня импульсивно сжала руку Клаузевица, но промолчала. Офицер продолжал: «Да, завтра меня может убить враг… Да, завтра я могу испытать боль и страдания… Но ничто не сможет заставить меня быть бесчеловечным. Ни война, ни власть, ни даже страсть… Сударыня, я склоняюсь перед вами – вы стойкая женщина. Вы потеряли мужа и опору в жизни, но не потеряли веру в саму жизнь. Я почел бы за честь отдать вам свою жизнь». Графиня ответила быстро и решительно. «Вам можно доверять, мой офицер. Я почувствовала это еще там, в смоленском лесу. Вы можете понимать женщину. Поймите же и меня, вы ог-радили меня от насилия, которое посягало на мою честь, но вы ведь сможете сохранить мою честь перед людьми, если природа требует от меня больше-го?» Клаузевиц посмотрел в глаза графине К. и, медленно подняв руку, по-гладил ее волосы, аккуратно собранные в скромную прическу. «Милая графиня, я, как и вы, принадлежу к аристократической фами-лии. Но даже, если бы я и не знал ничего о принципах чести, ваше положение не вызвало бы у меня иных чувств, кроме уважения и преклонения перед ва-шей искренностью. Я сделаю для вас все, что буду в силах сделать». К. прижалась всем телом к офицеру и, подняв правую руку, погладила его лоб и щеку. Клаузевиц слегка отстранил женщину и сказал: «Графиня, я знаю, что ваш муж служил в Литовском уланском полку – я видел его рыжего жеребца. Но я гусар. Вы видите, я одет по всей форме в столь поздний час, поскольку готовил свой мундир к сражению. Я полагаю, вы знаете разницу между военным костюмом гусара и улана? Но вы знаете только внешнюю, видимую сторону. Разница между военным костюмом вен-герского происхождения и польским весьма значительна. Принимая во вни-мание сложность и тонкость узора бранденбур на доломане, обращение с гу-сарской одеждой требует долгой выучки, которой вы, сударыня, не обладае-те. Учитывая же наши обстоятельства, я не имею возможности вызвать ден-щика. Поэтому я сам сниму свою одежду, после чего помогу освободиться от нее и вам. Вы можете, если сочтете нужным, наблюдать за моими действия-ми, или отдаться своим воспоминаниям или предположениям». Клаузевиц подвел графиню к лежанке и усадил ее, затем отошел к ска-мье и, сняв ментик, принялся аккуратно расстегивать доломан. К. Внима-тельно следила за его действиями. «Полк, в котором служил мой покойный муж, был сформирован два года назад. Я вспоминаю, как справляли ему уланскую форму. Это было та-кое хлопотное дело… За мундир с шитьем и лампасами и за сукно на панта-лоны пришлось отдать 40 рублей. Я настояла, чтобы мундир был шит знаме-нитым портным Зеленковым в Санкт-Петербурге. Шапка, эполеты и витиш-кеты обошлись вместе в 45 рублей, а вот одна лядунка стоила 120. Но зато все было чистое золото и серебро, никакой мишуры! За полусапожки со шпорами первому сапожнику Брейтигаму было заплачено 15 рублей ассиг-нациями. А берлинский сультан из белых перьев!.. Он стоил целых 60 руб-лей. И какая же это была красота! Муж мой был высок ростом, носил усы и бакенбарды, Ему так шла уланская форма… С пикой, украшенной флюгером, в высокой шапке с белым сультаном… У вас, мой офицер. тоже красивый мундир, но совсем другой… Это шитье… сколько здесь тонкого ручного тру-да…» Клаузевиц снял доломан, положил его на скамью и стал сосредото-ченно расстегивать чакчиры, укрепленные красными штанами. К. смотрела на сложенную одежду и улыбалась. «На прошлое Рождество я купила для нашей девочки чудесное шелко-вое платьице, расшитое птицами и цветами… Оно было такого же цвета, как ваш мундир, мой офицер, это так мило… Золото на голубом… Каким же бу-дет Рождество этого года? Где встретит его моя Машенька? Ах, зачем эта война, господин офицер?! Матушка моего мужа не переживет его смерти… Она недавно похоронила своего мужа… Её старший сын был убит пушечным ядром под Аустерлицем… Как это печально и страшно…» Клаузевиц снял чакчиры и штаны, оставшись в нижней сорочке и пан-талонах. Он повернулся к графине, улыбнулся и тихо ответил: «Вы трогаете мое сердце, милая графиня, перестаньте, иначе я распла-чусь. Сейчас я сниму сорочку, и помогу вам с вашим платьем. Вы удивили меня, не скрою. На Западе русских считают менее цивилизованным народом, нежели другие европейцы. Это факт, пусть и грубый. Я удивлен, встретив здесь, в русской глуши, сердце, столь чувствительное к страданию ближнего, и столь стойко выносящее превратности войны. Я склоняюсь к вашим ногам, прекрасная женщина, и это лишает меня части моей силы. Но не пугайтесь». Клаузевиц обнажил торс и, подойдя к сидящей К., протянул ей руку. Женщина взяла руку и поднялась с ложа. Офицер отвел ее на шаг вперед и медленно обошел кругом, присматриваясь к деталям ее костюма. Изучив платье, он приподнял голову графини и, глядя в глаза, поцеловал маленький острый подбородок. После чего слегка коснулся языком нижней губы. Моло-дая женщина немного повела головой вправо, так что язык мужчины оказал-ся в самом уголке губ, после чего, опустив голову, ответила на ласки нежным поцелуем. Клаузевиц отстранился первым, начав расстегивать платье К. «Моя нежная графиня, вы тронули мое сердце своей привязанностью к семье и сочувствием матери своего, увы, погибшего мужа. Я растроган и в какой-то степени ослаблен, надеюсь, вы меня поймете. Чтобы справиться со своими чувствами, я расскажу вам то, что слышал от моего высокочтимого учителя и идеалиста Иоганна Готлиба фон Фихте, в дружбе с которым мне, молодому человеку, посчастливилось быть в Берлине. Философ Фихте был великим знатоком человечества и знал нравы всех народов и всех времен. Именно от него я услышал то, что собираюсь поведать и вам. Как-то раз, ко-гда речь в нашей беседе зашла о естественной стыдливости женщин и о не-обходимости сохранять эту стыдливость по отношению к вопросам пола и назначению собственных гениталий, по возможности, до времени замужест-ва, мой учитель резко восстал против этого общепринятого в Европе мнения. «Ребенок развивается от нахождения в материнской утробе и далее, по выхо-ду на свет, он тренирует свое тело, сначала карабкаясь по полу, затем, начи-ная ходить по внушению нянек и матери. Мы учим наших детей искусству верховой езды, танцам, умению владеть оружием… Девочки также должны иметь соответствующую общественному вкусу фигуру, манеры и воспита-ние. Но разве не принято всеми, что основное назначение женщины – это рождение здорового потомства? Почему же в таком случае, мы ставим запре-ты на естественное или даже цивилизованное развитие того, что является ус-ловием выполнения этого предназначения?» Так начал учитель эту свою речь. Далее я услышал нечто гораздо более увлекательное и поучительное. Послушайте и вы, моя нежная, рассудительная графиня. На счастливых ост-ровах Великого Океана живут прекрасные и сильные люди. Это признано всеми антропологами. В чем же причина такого столь удачного развития те-лесных признаков и душевного характера туземцев? Мой учитель заинтере-совался этим и выяснил, что некоторые путешественники обратили внимание на чрезвычайно крупные и хорошо сформированные гениталии местных женщин. Я прошу прощения у графини за то, что иные мужчины столь от-кровенны в описании интимных форм у своих возлюбленных, но не забывай-те, дорогая, что мы имеем дело с дикарями, в правилах которых было предла-гать чужеземцу своих женщин в качестве обряда гостеприимства. Итак, су-дарыня, я снимаю ваше верхнее платье в знак первого подхода к раскрытию тайны наших с вами счастливых островитян. Дальнейшее погружение в уче-ные наблюдения привели господина Фихте к поразительным фактам. По по-верьям этих детей природы, размер гениталий, особенно у женщины, являет-ся едва ли не сильнейшим стимулом к счастливой жизни. Также вниматель-ны они к форме этих прекрасных роз на теле женщины и имеют определен-ные критерии для оценки их красоты. Сударыня, как видите, мне удалось ус-петь расстегнуть ваш корсет ко времени, поскольку мы переходим к новым удивительным открытиям. Итак, по рассказам удивленных путешественни-ков, островитяне практикуют нечто невообразимое с точки зрения европей-ской педагогики и морали. Отцы девочек, начиная с девятилетнего возраста последних, ласкают половые органы своих дочерей, причем делают это с по-мощью языка и губ. Такая процедура производится два раза в неделю и имеет как физиологическую, так и педагогическую функцию. Я поясню: ласки это-го рода вполне приятны девочке, так что отлучение от них является родом тяжелого наказания, налагаемого на ребенка за проступки. Островитяне вполне отдают отчет, что таким именно образом формируется у девочек ор-ганы будущего деторождения. Итак, красота и размеры гениталий показыва-ют, во-первых, что девочка была примерного поведения, и, во-вторых, что она являлась объектом большой отцовской симпатии и, следовательно, имеет хорошую семейную историю. Сударыня, вы молчите. И это указывает мне на степень вашего удивления. И все же, милая графиня, я воспользуюсь ва-шей беспомощностью, чтобы лишить вас сорочки, скрывающей прекрасные, как я успел почувствовать, груди. Ведь и груди девочки-островитянки также подвергаются особым процедурам, которые, как мне кажется, менее соответ-ствуют природе человека. Умолчу об этих грубоватых попытках обмануть, а не развить природу. Скажу лишь, что столь ценимая в нашем обществе упру-гость грудей, сопротивление косной силе тяжести этих венцов природных плодов, является, на мой взгляд, таким же показателем женской силы и сча-стья, что и величина и правильная форма гениталий. Ваша грудь великолепна и не теряет ничего в сравнении с великими образцами древних Афин. Я вос-хищен, моя прекрасная женщина, не прячьте же ее, опустите руки. Я про-должаю. Итак, вы видите, сколько различия таится в народных обычаях тех, кого общее название едино – люди. По достижения девочкой возраста трина-дцати лет, это обыкновенно уже бывает хорошо сформированная телесно и морально женщина, готовая к супружеской жизни, полной радостей и насла-ждения. Именно в этом возрасте, который может быть отодвинут лишь в случае, если девочка какое-то время не имела отца, совершавшего необходи-мые ласки, островитянки обретают мужей. Сударыня, я снимаю ваши нижние юбки, оставляя последней преградой перед собой эти легчайшие панталоны. Я полагаю, вы уже догадываетесь, что не ради суетного любопытства расска-зал я эту поучительную историю. Есть более существенные причины тому. Вам, очевидно, знаком библейский термин для соития мужчины и женщины. Познать женщину – так говорит пророк Моисей, пытаясь передать благочес-тивому читателю тайну отношений мужа и жены. По моему глубокому убеж-дению, законодатель народов пытается в этом слове показать, что мужчина должен, прежде всего, познать природу женского наслаждения, следствием которого и будет счастье зачатия. К великому сожалению, вы не жена мне, и первую тайну вы открыли отцу вашего ребенка, я уверен в этом. Однако смешная история наших наивных дикарей подсказывает мне верный путь к познанию, если не истины, то некоего правдоподобия. Позвольте же убедить вас, милая графиня, в справедливости моих предположений, и вот я устраняю последний покров ваших одежд». К. переступила через спущенные к ее лодыжкам панталоны и осталась стоять, обнаженная, у ложа. Клаузевиц поднял женщину на руки и уложил ее на простыни, слегка спустив ноги с края ложа. Сам офицер расположился на коленях между ног графини. Молчание мужчины сопровождали тихие, рез-кие стоны женщины. Спустя семь минут Клаузевиц почувствовал напряже-ние в бедрах графини, ускорил темп и, еще несколько десятков секунд спус-тя, приподняв за крепкие ягодицы тело графини, почувствовал сокращения мышц, говорившие ему о достижении цели. Он еще несколько раз медленно провел языком по набухшим половым губам, затем приподнялся и подвинул-ся вперед, лаская лоно женщины рукой. К. глубоко дышала, и, почувствовав рядом голову Клаузевица, порывисто обняла его и стала целовать в шею, гу-бы и глаза. Мужчина неторопливо ответил на благодарность и, продолжая медленно гладить лобок и клитор, приподнялся над женщиной. «Теперь вы знаете, что я не обманывал вас, милая сударыня. Надеюсь, мне удастся быть столь же убедительным и в дальнейшем. Ведь нельзя счи-тать за подлинное удовлетворение столь невинные ласки, в которых вы не познали бы сами мужчину, которому вверили свою честь. И здесь я обязан продолжать свой монолог, поскольку природа женского наслаждения, како-вую я имел возможность узнавать в продолжение всей моей жизни, требует истинного, а не предположительного знания. Судьба свела нас этим вечером, но у нашей нынешней судьбы есть свое имя. Это имя – война. Именно война является истинной причиной того, что мы сегодня дарим друг другу время жизни и частицу собственной души. Это значит, милая графиня, что вам над-лежит узнать от меня истину о войне. Надеюсь, что моё знание поможет вам справиться с вашим страхом перед войной, доставившей вам столько страда-ний». К. удивлено слушала Клаузевица, лаская руками его тело, перебирая волосы, целуя его в плечи и грудь, в то время, как офицер осторожно раздви-нув ноги женщины, проводил напряженным членом по раскрывшемуся розо-вому цветку. «Вы не обязаны, милая моя графиня, внимать мне с той же строгостью, какую требуют от студентов ревностные профессора университетов. Пускай все свершается в гармонии с природой удовольствия». Клаузевиц вошел в лоно графини и начал движения, не прекращая сво-ей речи. «Руководящей нитью всего нашего рассуждения будет сегодня самый главный элемент войны – единоборство. Если мы захотим охватить мыслью как одно целое все бесчисленное множество отдельных единоборств, из ко-торых состоит война, то лучше всего вообразить себе схватку двух борцов. Каждый из них стремится при помощи физического воздействия принудить другого выполнить его волю. Итак, война, это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю». К. содрогнулась, но Клаузевиц сжав ее плечи, сохранил темп, затем, молча прикоснулся к груди женщины и провел языком по твердым соскам. Графиня застонала. Клаузевиц продолжал. «Таким образом, физическое насилие является в ходе войны лишь средством, а истинная цель ее – навязать противнику нашу волю. Для вер-нейшего достижения этой цели мы должны лишить врага возможности со-противляться». Офицер замедлил темп движения и приподнялся на обеих руках выше над распростертым телом К. «Имеется искус предположить, что сокрушить противника можно ис-кусственным образом, без применения насилия, и что к этому и должно стре-миться военное искусство. Как ни соблазнительна такая мысль, тем не менее, она содержит заблуждение, и его следует рассеять. Война – дело опасное, и заблуждения, имеющие своим источником добродушие, для нее самые па-губные. Применение физической силы не исключает содействия разума, тот, кто пользуется силой, ничем не стесняясь и не боясь крови, приобретает пе-ревес над противником, который этого не делает. Так и надо смотреть на войну. Оба противника до последней крайности напрягают усилия, и нет пре-делов этому напряжению, кроме тех, которые ставятся внешними противо-действующими силами. Было бы бесполезно и даже неразумно из-за отвра-щения к суровости ее стихии, упускать из виду природные свойства войны. Введение же в науку войны принципа ограничения и умеренности предпола-гает полнейший абсурд». В продолжение этой речи Клаузевиц все более возбуждался, ускоряя свои ласки и темп продвижения в лоне графини. К. полностью подчинившись ритму слов и движений, казалось, отвечала всем телом на риторические пунктуации офицера, сопровождаемые напряженными толчками. «Итак, война, это состязание, в ходе которого нет предела применению насилия. Происходит борьба, которая теоретически должна бы довести обоих противников до крайностей. Именно в этом и заключается первое взаимодей-ствие и первая крайность, с которыми мы сталкиваемся». В эту секунду тело графини затрепетало, Клаузевиц почувствовал ис-течение любовного сока и умерил свой мужской пыл. Опустившись, он при-жался телом к пылающей плоти женщины и лишь слегка отзывался в глубине лона на сокращения мышц. К. сжимала руками кожу мужчины и со стоном выдыхала свое наслаждение. Клаузевиц прижался щекой к ее щеке и, все бо-лее замедляя движения, вскоре застыл в лоне. Когда графиня пришла в себя, он поцеловал ее в губы и повел руками по бедрам, и далее вверх, по рукам до самых кистей. «Милая моя и прекрасная графиня, борьба между людьми проистекает из двух совершенно различных элементов: из враждебного чувства и из вра-ждебного намерения. Существенным признаком нашего определения войны мы выбрали второй из этих элементов, как более общий. Нельзя представить себе даже самого первобытного чувства ненависти без какого-либо намере-ния. У диких народов господствуют намерения, возникающие из эмоций, у народов цивилизованных – намерения, обусловленные рассудком. Однако и цивилизованные народы могут воспылать взаимной ненавистью». Клаузевиц возобновил движение. К. отзывалась на них со всей стра-стью молодого сильного тела. «Чтобы заставить противника выполнить нашу волю, прекрасная моя сударыня, мы должны поставить его в положение более тяжелое, чем та жертва, которую мы от него требуем при этом. Конечно, невыгоды этого по-ложения должны быть более длительными, иначе противник будет выжидать благоприятного для себя момента и упорствовать. Поэтому всякие измене-ния, вызываемые продолжением военных действий, должны ставить против-ника в еще более невыгодное положение. Во всяком случае, таково должно быть представление противника о сложившейся обстановке. Самое плохое положение, в какое может попасть воюющая сторона, это – полная невоз-можность сопротивляться. Поэтому, чтобы принудить противника военными действиями выполнить нашу волю, мы должны фактически обезоружить его или поставить в положение, совершенно очевидно угрожающее потерей вся-кой возможности сопротивляться». В продолжение всей этой тирады Клаузевиц ускорял ритм своего дви-жения в лоне графини, речь его становилась все более прерывистой и резкой, а голос повышался в тоне. К. изгибалась и стонами отвечала на усиления мужского напора. «Отсюда следует, что цель военных действий заключена полностью в том, чтобы лишить противника возможности продолжать борьбу, то есть со-крушить его!» Клаузевиц почувствовал, что графиня еще не готова к очередной раз-рядке, он замедлился и приподнялся выше на руках. «Война является всегда столкновением двух живых сил, поэтому пока противник не сокрушен, я должен опасаться, что он сокрушит меня, следова-тельно, я не властен в своих действиях, потому что противник диктует мне законы, точно так же, как я диктую их ему. Это и есть второе взаимодейст-вие, приводящее ко второй крайности». Тело К. обмякло под Клаузевицем. Сотрясения были не столь сильны-ми, но они исходили из большей глубины и были более продолжительными. Мужчина снова выждал некоторое время, двигаясь внутри в замедляющемся ритме, затем повернул графиню на бок и, не выходя из лона, прижался к ее телу. К. оживала, легонько царапая плечи офицера. Клаузевиц снова пере-вернул графиню на спину и возобновил движение слов и тел. «Прекраснейшая сударыня, чтобы сокрушить противника, мы должны соразмерить наше усилие с силой сопротивления. Последняя представляет собой результат двух тесно сплетающихся факторов: средств, которыми он располагает и его воли к победе». Клаузевиц положил ладони на груди К. и несколько раз сжал их. Потом взял в рот сосок, слегка покусывая, вытянул его, и то же самое проделал со вторым соском. Графиня содрогалась, закрыв глаза и прикусив нижнюю гу-бу. «Размер средств противника до некоторой степени поддается опреде-лению, хотя и не вполне точному, потому что здесь все сводится к числам. Гораздо труднее учесть его волю к победе. Мерилом здесь могут быть лишь побуждения, толкающие противника на войну. Определив указанным спосо-бом с известной степенью вероятности силу сопротивления противника, мы оцениваем наши силы и стремимся достичь превосходства, или же доводим их до наивысшей доступной нам степени». Клаузевиц ускорил движение, дыхание его участилось, он склонился ниже к женскому телу, касаясь грудью сосков. Голос его перешел на шепот. «Но к тому же стремится и противник, откуда вновь возникает сорев-нование, заключающее в самом своем понятии стремление к крайности. Это составляет третье и последнее взаимодействие и третью крайность, с которой мы сталкиваемся». Оба тела напряглись после этих слов, Клаузевиц совершил несколько быстрых и резких толчков, затем застыл в момент глубочайшего проникно-вения и далее двигался в ритме с пульсацией, выплескивающей в лоно гра-фини семя. К. ответила на первое же извержение, тела прижались друг к дру-гу, Клаузевиц вдыхал запах волос графини, руки его смятенно двигались, пы-таясь ощутить все тело женщины в один момент. Затем, он несколько раз сжал грудь К., источая остатки семени, и упал в объятия графини. Первые слова он сказал через долгие, почти бесконечные минуты. «Итак, превосходная моя женщина, сегодня вы узнали первое опреде-ление войны. Однако даже на окончательный решающий акт всей войны в целом нельзя смотреть, как на нечто абсолютное. Насколько такой взгляд должен умерять напряжение и интенсивность усилий, ясно само собой. Чем медленнее протекают военные действия, чем чаще и длительнее остановки в них, тем легче бывает исправить возможную ошибку, тем смелее становится действующая сторона в своих предположениях, тем меньше она приближает-ся к черте крайности». Клаузевиц перевел дух. К. гладила его волосы, целовала лицо. «Нежная и смелая моя графиня, я рассказал вам то, что должен был рассказать. Теперь я спокоен перед лицом смерти. Смерть меня не пугает, так же, как вас теперь не должна пугать война». Вот дословный ответ графини Екатерины Александровны К. «Мой великолепный мужчина, вы не погибните в завтрашнем сраже-нии, сегодня я поняла, что Бог есть, и он меня слышит. Вы будете живы, мой великий офицер, и ваша война вас не убьет». В апреле 1813 года графиня К. умерла при родах во Владимире. Ново-рожденного мальчика вырастил и воспитал дядя графини, Карл Густав Эло-ранта, виленский старейшина. Спустя девятнадцать лет, в ноябре 1831 года, Карл Филипп Готфрид фон Клаузевиц, уроженец города Магдебурга, заболел во Вроцлаве холерой и 16 ноября ушел из жизни в возрасте пятидесяти одного года. Главный труд его жизни – сочинение «О войне» было подготовлено к печати и издано уси-лиями его вдовы, Марии фон Клаузевиц в следующем, 1832 году. (1 Comment |Comment on this)
Saturday, July 10th, 2004
11:20 pm	хулиганство 1. «ПЕСНЯ О ЗАЛУПУ ДРОЧИЛЕСКУ И ДРОЧИЛЕ ЗАЛУПЕСКУ» Эта история произошла в октябре. Том самом октябре, который стал потом ноябрём. В октябре 1916 года. Может быть вы испытали разочарование. Но история имеет свой отсчёт, и отсчёт революции 1917 года начался в 1916. В Румынии, на прекрасных берегах Дуная. Можно вспомнить известные слова К. Маркса: «Дунай несёт в Европу дух воинственной свободы» и «Валахия и Трансильвания заразят не только немцев, но и восточных дикарей благородным равенством своих князей, которые, как известно, все являются кровными братьями со времён безумных битв с оттоманскими янычарами». Ему вторит Г. Плеханов, писавший в 1911 году из Бухареста в Унжу, своим партийным товарищам: «Отсюда, из Румынских Карпатских гор, ясно вижу я будущую смычку аристократии и народа, которая избавит Россию от гражданской распри». Наконец, в сентябре 1916 года, прозорливый Ленин писал в «Правде»: «… оно (царское правительство) намеревается спасать Румынию, которая сама, я думаю, скоро будет спасать Россию, но уже Россию не монархическую, а Россию братскую, и Россию не помещичью, а Россию трудовую». 27 августа 1916 года Румыния объявила войну Германии и Турции. Объявление войны предательнице славян Болгарии было приурочено к 1 сентябрю. Болгарии надлежало дать урок благородства, порядочности и национальной чести. 700 тысяч румынских патриотов с оружием в руках встали на защиту своего достоинства и достоинства всей европейской, да что там говорить! — всей мировой цивилизации. Бог и судьба решили испытать братский дух Румынского народа. С первых дней войны, противники, эта тёмная сила германских, австрийских, турецких и болгарских орд, вооружённых зловещим техническим гением Круппа и Маузера, Шкоды и Мартини стала теснить Румынскую освободительную армию. Силы были неравными. Маленькая свободолюбивая Румыния в тисках вражеской блокады яростно стояла на защите своих границ. Толпы варваров, гнетущие дивизии поработителей и, что было ужаснее всего, болгарских предателей преступного царя Фердинанда, этого всесильного претендента на звание Властителя славян, этого изувера, засевшего в своей резиденции в городе Пирдоп, эти толпы вышли к Дунаю, светлому румынскому пути, улыбке румынской земли и чистой радости румынского народа. Здесь, на дунайских берегах и произошли события, значение которых до сих пор не могло быть понято человечеством, но память о которых навсегда осталась в книге славнейших дел мировой истории. Да, в октябре 1916 года болгарские войска вышли к берегам Дуная. Шаг за шагом, теряя товарищей, славные румыны оставляли врагу исконные свои земли. Сколько шагов — столько убиенных румынских воинов. Сколько убиенных воинов — столько шагов румынской земли истоптали поганые болгарские деревянные и лыковые башмаки. И в десять раз больше сердец умылись слезами, оплакивая поругание чистой когда-то земли. И в десять раз больше зловещих болгарских ртов смеялись, пожирая плоды труда румынских крестьян — сладкий горошек — мёд дунайского поля! Зачем ты питаешь грязную предательскую утробу! — плачь и стон стоит вдоль Дуная, плачет и стонет Дунай, в кровь и слёзы превратились его прозрачные воды, смешались с кровью и слезами злополучных румынских солдат, убитых горем румынских офицеров, поседевших от позора румынских генералов. Здесь, на берегах Дуная, и произошла эта история, всколыхнувшая сердца миллионов, история ставшая историей всего двадцатого века. Батальон офицера Залупу Дрочилеску уже стоял на дунайском берегу. Взрывы крупповских пушек косили ряды румынских патриотов, пулемётные очереди выбивали из рядов отважных защитников отечества самых смелых, самых достойных. Оперативная обстановка требовала — Дунай необходимо оставить врагу. Не дожидаясь приказа командира полка, ведь было понятно, каких усилий стоило мудрому полковнику дать приказ покинуть берега детства, на которых каждый румын видел своё счастье, отважный Залупу дал приказ форсировать реку. Он первым безоглядно ринулся в свинцовые октябрьские воды. В воды «голубого» Дуная! Сегодня, когда слово голубой приобрело столь двусмысленное значение, приходится ставить его в кавычки — ведь имеется в виду просто «голубой» цвет дунайских вод, цвет, цвет, только цвет воды, мягкой, ласковой, тихо шепчущей сладкие милые слова любви, цвет, навевающий тайные грёзы, сны о любви понимающих сердец, мечты о счастье и взаимности, не омрачаемые неизгладимым природным противоборством, этими неистребимыми различиями в чувствах и мыслях, — вот воды Дуная, цвет этих вод — грустная песня одинокого моряка, ночного рыбака, неприкаянно странствующего по «голубому» Дунаю в поисках своего чуда. Вот в какие воды ринулся Залупу Дрочилеску. Офицер, подполковник, аристократ, потомственный трансильванский князь Залупу Дрочилеску. Семнадцать поколений этих гордых горных властителей носили славное имя своих предков — Залупу. Отец подполковника Дрочилеску был Залупу Дрочилеску. Дед его был Залупу Дрочилеску. И сын самого Залупу, годовалый малыш, стонущий в тоске по отцу на руках у забывшейся беспокойным сном матери, он тоже был Залупу Дрочилеску. И вот — он ринулся в дунайские воды! Надо вам сказать, что девятнадцатилетний офицер впервые видел воды реки. Он знал Дунай по легендам своего детства, по песням отца, протяжным песням о великой воде, дающей счастье всякому, кто в них омоет своё лицо и свою… Короче, он знал Дунай так, как знает влюбленный в первый раз юноша об этом тайном для него, но манящем чувстве, как знает влюблённая девочка о боли своего сердца, скрывающей другую боль, которая ей только снится в ночи, когда она с криком просыпается и бежит к матери — в слезах и с мучительным вопросом на губах… Так бросился этот славный сын аристократического рода Дрочилеску в «голубые» воды Дуная. Но плавать-то он не умел! Едва только вода дошла до горла Залупу он судорожно рванулся вперёд и ушёл под воду. Течение вынесло его ещё немного вперёд, к середине реки. Залупу Дрочилеску стал тонуть. «Обманул меня папаша-то, певун драный» — пронеслось эхом в его голове. Под взрывы крупповских пушек, под стоны раненых и предсмертные хрипы убиенных солдат своего батальона, форсирующих Дунай — кто на бревне, кто на трупе тучного своего товарища, — многие из воинов батальона были земляками своего командира и тоже не умели плавать — Залупу Дрочилеску тонул. Тонул гордо и дерзко, благородно противопоставляя стихии всю выучку своего детства, проведённого в лучших частных школах Бухареста. Его крик раздавался над Дунаем подобно колоколу, созывающего православных на богослужение. Но как часто это бывает, что занятые мещанскими заботами верующие прячутся в своих дворах, притворяясь, что не слышат набата веры, так и голос Залупу Дрочилеску был воистину гласом вопиющего в пустыне. Никто не спешил на помощь своему командиру. Кто-то, и таких было большинство, сам тонул неподалёку, и в желании сохранить свою жалкую жизнь, не хотел терять последних своих сил хотя бы на моральную поддержку, на доброе слово. Кто-то спешил поскорее перебраться на тот берег, подальше от этих воющих артиллерийских снарядов, взрывающих землю под ногами и воду под телом. «Вот, заголосил наш архиерей благородных помоев!» — услышал он голос старого солдата, уже пускавшего пузыри через минуту после этой ужасной вспышки чёрной неблагодарности к командиру. «Этот и сдыхает-то по ослиному, как и жил» — слышал он другой голос позади себя. Взрыв артиллерийского снаряда заткнул и эту плебейскую глотку. Залупу взывал к Богу и людям, но Бог не мог ему помочь, а люди не хотели. Так тонул подполковник румынской армии. Тонул и орал, взывая к силам высшим, покинувшим в этот решительный миг его страну, взывал и к силам человеческим, обратившимся в этот миг единственно в собственное спасение. Только немыслимое могло спасти Залупу Дрочилеску. То, чего не может постичь ни покорный религиозный ум, ни вздорная мудрость света. В батальоне Залупу Дрочилеску служил солдат из Валахии. Все вы, конечно, знаете, об этой странной вражде валахов и транссильванцев. Такое случается часто с добрыми соседями. Иван Иванович и Иван Никифорович, Дубровский и Троекуров, Онегин и Ларины — сколько примеров даёт нам классическая литература этому нелепому обычаю соседской вражды. Да вы и сами, разве не питали порою в сердце тягостное чувство омерзения, глядя на вздорную старуху из квартиры напротив или на тупую коммунальную ханжу из соседней комнаты. В случае Залупу Дрочилеску вековая эта вражда усугублялась одним пренеприятнейшим для офицера и аристократа обстоятельством. Этот солдат… недалёкий и исполнительный валашский крестьянин, возделывавший до войны своё маленькое гороховое поле… Короче, звали его… нет, если вы ещё не поняли, я, конечно, скажу, тем более, что это имя осталось в истории навеки связанным со славным именем Залупу Дрочилеску. Имя солдата было… да, такие совпадения случаются иногда по капризу судьбы, играющей не только вещами, но и словами… И аристократ до мозга костей терпел в своём батальоне солдата по имени… Дрочил Залупеску. Итак, превозмогая природную стыдливость благородной крови, мы назвали его так, как назвала его мать. Да, неизвестно почему, но эта деревенская барышня Залупеску назвала своего сыночка именем Дрочил. Этот факт всегда приводил Залупу в состояние справедливого возмущения, и он невольно старался хоть как-то преодолеть в себе эту внутреннюю неловкость. Дрочилу Залупеску всегда доставалась самая тяжелая в батальоне работа. Вот и сейчас, последним из всего батальона топал Дрочил к Дунаю, изгибаясь под тяжеленным полковым знаменем. Я смело говорю — тяжеленным, поскольку доподлинно известно, что сам Залупу Дрочилеску приказал полковому плотнику (в его основные обязанности входило сооружение на привалах уютного домика для отдыха офицеров) — плотнику было приказано вытесать древко для полкового знамени… Это было действительно тяжёлое древко… Время от времени Залупу приказывал плотнику вытёсывать новое, ещё более тяжёлое, и ещё… и ещё… Мы не знаем, имел ли в своём разуме Залупу Дрочилеску славную историю Милона Кротонского, который, как известно, ежедневно таскал на своих плечах телёнка, пока тот не превратился в настоящего быка, но не можем же мы допустить мысли о преднамеренном издевательстве благородного офицера над своим злоименным подчинённым. Дрочил Залупеску понуро тащил к Дунаю ствол весёлого кудрявого клёна толщиной примерно в телячью ногу в самом широком и жирном месте её. Не будем же укорять солдата за то, что подходил он к месту самоэвакуации батальона, а к тому времени уже и всего полка, последним, когда по пятам уже рысью неслись болгарские волки, чующие запах славной поживы. Ведь за взятие знамени вражеского полка болгарскому мародёру полагалась лишняя миска супа — супа из сладкого румынского сушёного горошка. А звонкий крик тонущего Залупу, перекрывая канонаду, предсмертные вопли солдат и рёв бушующего Дуная, летел над водами, как божий дух в первый день творения. И как из небытия возникали светила, так и этот крик должен был вырвать из небытия жизнь потомственного аристократа, победить смерть, победить для грядущих деяний во славу человечества. Утомлённый Дрочил Залупеску удивлённо смотрел на своего командира. Он знал этот крик Залупу. Он часто слышал как Залупу в запальчивости своего командирского рвения грозил ему самыми страшными карами, которые только мог представить себе недоразвитый ум валаха. Но то были крики краткие и понятные. Теперь же Залупу орал долго, и слов его крестьянин-солдат различить не мог. Чего же требовал от него командир? Дрочил дрожал, суетился и метался по берегу голубого Дуная… А сзади уже появились серые шинели славянских предателей — болгар… «Эх, чтоб твою душу богоматеря мати!» — крикнул в сердцах Дрочил, — «орливый бестия, ты тянул из меня душу живой, и хочешь смертью своей бросить меня с твоим сучьим знаменем в лапы болгарина!» Кричал тонущий Залупу, кричал ему в ответ свою долгую обиду и Дрочил. Неожиданно голос офицера сорвался на фальцет. Солдат вздрогнул, выпрямился гордо и, схватив тяжёлый стяг — земную ношу свою — со словами мерзейшего богохульства, повторить которое не в силах человеческий язык, бросил его в Залупу, метя в голову погибающего в волнах Дуная князя. В нескольких пядях от виска Дрочилеску упало древко в воды реки, а полотнище накрыло его, упокойным саваном и заглушило крик. Но твердая от рождения рука офицера, верная помощница и соратница подвигов воина не сдалась на милость смерти. Ухватившись за тяжёлый ствол, Залупу почувствовал опору своей жизни. Смерть отступила, и заблестели радостно глаза, и рассеялись тучи над Дунаем, сверкнул луч солнца над головой Залупу Дрочилеску, словно нимбом осенив его волосы, поседевшие от предчувствия непоправимого события. Стоящий на берегу Дрочил, обуянный дьявольской жаждой мести, ринулся в воду, умело загребая огромными ручищами (не прошли даром годы упорных тренировок, которые он, неблагодарный, считал навязанными ему его отцом-командиром). Увидел Залупу его искажённое лицо — нет, не лицо — звериный лик безумия, — и снова затрепетал над Дунаем его голос. «Приплывёт, и потопит! Приплывёт ведь, тварь, и потопит!» — голос разума привёл в движение тело, и офицер заплескал руками, забултыхал ногами, впервые постигая науку движения в водной стихии. Годы старательного, в меру, конечно, его детского ума, учения, поездка в Оксфорд не прошли даром. Широк Дунай в октябре, дожди наполняют его вены тяжёлой осенней водой. И разливается Дунай, от края до края не видать его берегов! Редкая птица долетит до середины Дуная в октябре, извините. Весь фарватер усеян птичьими трупами, рыбы резвятся, собирая кровавую пищу. Мутят хвостами воду жадные хищные твари. Как доплыть? Как не стать добычей хладнокровных людоедов? Вот уж проплывает мимо Залупу щука с бедным солдатом третьего батальона в зубах. «Помолись за меня, командир» — слышит он предсмертный шёпот. Огромный сом тянет за ногу увы!, теперь уже вовсе не ординарца, а жертву рыбьего аппетита. «Погибаю! Скажи маме…» — и исчезает под водой трепещущее юношеское тело. Но вихрем мчится Залупу Дрочилеску, и, следом за ним — второй вихрь — возбуждённый Дрочил, вспахивающий яростно животом воды Дуная, как раньше боронил землю плугом, так боронит «голубые» воды. Но хранит румынского патриота спасаемое им помимо его воли знамя полка. Знамя одновременно спасаемое и спасающее. Долго они плыли через бушующий Дунай. И как Колумб безнадёжно вглядывался в безразмерную океанскую ширь в поисках своей Индии, так и Залупу оглядывался (ведь плыл он на спине и лицом к мстительному демону своему — Дрочилу) и одна мысль стучала в висках: «Доплыть, доплыть, доплыть…» Широк Дунай, но широка и душа офицера — он думал в этот момент не о мести, не о коварном предательстве солдата, вернее, не предательстве, а о обуявшем его бесе злобы, похоти и преступного пренебрежения законами социальной жизни, запрещающими малым мира сего поднимать руку на благородных. Он думал о спасении, он думал и о рыбах-людоедах, которых неоднократно приходилось оглушать ему ударами кулака или пятки, он думал о прекрасном втором береге Дуная… Убывали его силы. Но убывало и, казавшееся вначале, бесконечным, расстояние до берега. Кстати, силы могучего Дрочила, лишённого поддержки кинутого им стяга, тоже убывали. Залупу слышал, как учащается тяжёлое дыхание монстра, и радость охватывала всё его существо. Гребок к гребку — так и достигли они спасительного берега, когда транссильванский князь уже перестал оглядываться и думал: «Нет, не доплыву». Он даже поддался искушению помыслить: «не повернуть ли назад!», но вовремя осадил дурацкую идею. Берег встретил их сырым песком и илом, набросанным половодьем, удушливым запахом разлагающейся земли, столь радостным запахом, который был всегда привычен валаху, но Залупу впервые не заткнул свой благородный нос белым надушенным платком, а со слезами прижался лицом к этой прелой прибрежной тине. Он приподнялся, и вдруг увидел, что в метре от него лежит это грубое чудовище, покусившееся на его честь офицера, честь дворянина, честь транссильванца, честь человека, наконец! «Ах ты, мерзкий ублюдок!» — прошептал он, затем оглянулся и, увидев на берегу ещё несколько десятков уцелевших солдат, уже громче воскликнул: «С какой радостью я сдеру твою толстую вонючую шкуру, противная солдатская туша! Твоя спина испытает сотню, нет, тысячу! Нет! Сто тысяч шомполов, я сам буду стегать тебя по плечам, по спине, по хребту, по пояснице, по…!!!» Залупу, спохватившись, что не подобает ему, князю, столь пылко общаться с солдатом, умолк. Дрочил Залупеску только скрипел зубами, и видно было как сжимает его рука в бессильной злобе маленький сапожный ножик с двенадцатью лезвиями, который этот доморощенный сапожник всегда носил за голенищем. Да, в своей деревне Дрочил слыл за хваткого малого и знал ремесло сапожника, кузнеца и коновала. Но сейчас от внезапно охватившей его слабости, он не мог пошевелить ни одним своим членом. То же было и с офицером Дрочилеску. И лежали они на расстоянии вытянутой руки друг от друга, пока кипевшая в обоих сердцах ненависть не сомкнула им глаза внезапным сном, обоим в одну и ту же минуту. Между ними лежало как христовая плащаница, спасённое спасительное знамя, отпечатавшее навеки следы Залупова тела. Конечно же, вы спросите, а было ли продолжение у этой возвышенной трагической истории? На что я отвечу — история ещё и не начиналась! Это была лишь предыстория того великого деяния, которое доныне неизвестное, столь много послужила человечеству. Но пришёл конец умолчаниям, стыдливым сокрытиям истины! И то, что раньше таилось подальше от несозревших ещё умов людей, должно наконец, стать открытой истиной. Их унесли с берега Дуная. Обоих — Залупу Дрочилеску попал под ласковый надзор санитарной команды, где в течении следующих двух недель его расстроенные нервы лечили ярчайшие светила румынской медицины в Бухарестском госпитале. Сам генерал Антонеску вручил Залупу Дрочилеску орден Дуная за спасение полкового знамени. Дрочила оставшиеся в живых солдаты батальона (О, много ли таких осталось, после этой кровавой бойни на берегах великой румынской реки!) уволокли в солдатскую землянку, радуясь в тайне, что смогут делить между собой его пайку кукурузного хлеба и гороховой каши, пока он не придёт в себя. Потом пал Бухарест. Как и Дунай, он был сдан без боя. Не было сил у гордого румынского народа на защиту своего сердца, опустились в изнеможении руки бойцов, сжимающих винтовки в своих печальных руках. Армия ушла на север, где русские войска помогли своим союзникам пережить удар утраты столицы и как могли поддержали дух народа. И вот, Залупу Дрочилеску снова встал во главе войск. Теперь это был уже полк, частью которого был и его старый батальон, пополненный новобранцами и вольноопределяющимися беженцами из столичного Университета. Одна мысль терзала его, когда принимал он руководство подразделением, одно воспоминание жгло его сердце. Образ яростного Дрочила — его упругое тело, рассекающее воды Дуная — его огненный взгляд, сжигающий Залупову душу. Он боялся этой встречи, он почувствовал в своём забитом муштрой солдатике неуёмную народную душу, жадный до жизни румынский дух, простоту и вольность проявлений, пусть и грубых, но искренних чувств. И эта встреча состоялась! Впервые в жизни почувствовал себя Залупу Дрочилеску не князем, не сиятельным властителем сотен и тысяч человеческих жизней, не полководцем, мановением пальца обрекающим на бесцельную смерть под ударами шомпола десяток-другой провинившихся солдатиков. Залупу Дрочилеску впервые почувствовал себя просто сыном своей страны, сыном этой чёрной, плодородной земли, сыном своей матери, женщины, как и все женщины, мечтающей о счастье для своего сына. И совсем другими глазами увидел он, очарованный этим неведомым ему прежде чувством, Дрочила Залупеску. Он вспомнил, что ему, этому валашскому силачу, обязан он своим чудным спасением, что это он, Дрочил, рискуя попасть в штрафную роту за потерю полкового знамени, бросил его командиру. Это он, своей яростью научил Залупу плыть по водам реки, подгоняя его. Так плывём мы все по водам жизни, но счастлив тот, у кого есть подобный Дрочил, тот, кто своей силой придаёт силу своему партнёру. Потупившись, уткнувшись в землю своими печальными воловьими глазами, стоял и Дрочил перед спасённым им командиром. Он стыдился, он даже покраснел от нахлынувших на него образов возможного наказания, которым, по его твёрдому убеждению, подвергнет его Залупу за ту бешенную вспышку темперамента. «Богоматерь, спаси мя, усмири Залупу, не дай мне сдохнуть под шомполом однополчанина» — молился про себя испуганный великан. Мы знаем, что не богоматерь в том причина, но Дрочил Залупеску с этого дня уже никогда не расставался с маленьким образком, который сжимал он в потной от страха руке в ту минуту. Залупу Дрочилеску, дрожа от внутреннего возбуждения — настолько внове были открывшиеся ему душевные тайны человеческих отношений — подошёл к отшатнувшемуся по инерции Дрочилу, через силу посмотрел в его бегающие глаза… Чуть не заплакал он, увидав в них не радость встречи, а _окое-то неземное отчаяние. Залупу почудилась вся печаль Румынии, все её тысячелетние горести и страдания, начиная со времени непобеждённых даков, со времени трагического аристократа Дракулы, — всё это увидел он в облике согбенного Дрочила. И подойдя к нему, не боясь замарать честь офицера и дворянина, Залупу Дрочилеску обнял своего спасителя… Так Дрочил Залупеску стал денщиком спасённого им офицера. Мы могли бы закончить на этом наше повествование, если бы событие это не стало началом дел совсем иного масштаба — масштаба истории, а не личной судьбы. История мира и история жизни соединились, как соединились судьбы Залупу Дрочилеску и Дрочила Залупеску. 2. «ДУХОВНЫЕ ОТЦЫ ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ». Через месяц союзное русско-румынское командование стало разрабатывать план наступательной операции против болгаро-турецких наймитов милитаризма. Невыразимую скорбь почувствовал Залупу, узнав о предстоящей бойне. Что же говорить о Дрочиле! Он хорошо помнил, какие сложные оборонительные сооружения строил он под началом своего командира перед отступлением с дунайских позиций. Шесть рядов колючей проволоки, рвы и ямы, окопы и редуты… Он видел в своих снах, как болгары и турки, под руководством бездушных германских офицеров строят уже не шесть, а двенадцать рядов колючей проволоки, как турецкие изуверы втыкают в ямы заострённые колья, и он, Дрочил, идёт с винтовкой Мартини на эти смертельные укрепления. Вот, колючка вырывает из его тела куски горячего мяса, и оно дымится как рождественская индейка (он слышал как-то от Залупу об этих крупных жирных птицах, ростом с шестимесячного поросёнка и мечтал порою хоть разок в жизни попробовать их сочное мясо). Он видел своё тело, насаженное на кол в вонючей яме, и просыпался в холодном поту, радуясь, что всё это — сон, и снова покрываясь потом, вспоминая о предстоящем наступлении. Залупу чувствовал состояние своего денщика и втайне страдал, не показывая внешне своего расстройства. Как мог он успокаивал Дрочила, то подсовывал ему тайком леденец, то приказывая повару положить в тарелку своего спасителя двойную порцию горошка… И вот — день наступления настал. Артиллерийская подготовка была короткой, как это было принято в русской армии вечно испытывавшей снарядный голод. Приказ из штаба о начале наступлении поверг Залупу в ужас! Он понял, что не сможет заставить себя отдать приказ, который заставит полторы тысячи молодых румынских пареньков, цвет румынского народа — транссильванцев, валахов, молдаван, буковинцев, цыган, — молодых мальчишек, жаждущих любви и жизни — пойти на верную гибель под болгарскими пулями. Но более всего образ Дрочила стоял в его глазах… Он, офицер, не в силах был отправить на убой своего друга. И решение было принято. Решение, изменившее лик всего мира. Решение, давшее новое направление всей человеческой истории. Залупу Дрочилеску снял свои офицерские сапоги, подбитые куньим мехом и отбросил их в сторону. Он стоял в носках на декабрьском снегу. Он снял свои белые (относительно, конечно) носки и взял их в руку. Нет, не дрогнет рука светлейшего князя Борешты Залупу Дрочилеску! Босиком, переминаясь с ноги на ногу на рождественском снегу, ещё секунду помедлил он и вышел из окопа, встав во весь рост и размахивая над головой белым как молоко Мадонны импровизированным флагом. «Во имя матери моей, Луизы, я делаю это!» — закричал он во весь голос. И содрогнулась земля. Ошарашенные солдаты смотрели из своих окопов на командира. Он не дал им приказа сдаваться — это было его маленькое упущение. Но он просто забыл об этих конкретных солдатах. Идея, могучая идея в образе Солдата Дрочила, олицетворявшего всех солдат мира стояла у него перед глазами. «Я иду спасать тебя, мой милый дружок» — повторял он, делая очередной шаг к турецким позициям. А солдаты, как зачарованные смотрели на Залупу Дрочилеску… Смотрели и не знали, что им делать… Команды не было, а чудесное зрелище (что там синематограф, что там серые картинки, суетящиеся на дрожащем экране!) — оно приковало их незримыми цепями, заставив оцепенеть, застыть на морозе. Не в силах разорвать это наваждение смотрел полк на Залупу Дрочилеску, который босиком (ах, эти красные ноги на белом снегу!) продвигался к вражеским траншеям. И тут — новая вспышка! Новое чудо! — Дрочил Залупеску, скидывает свои тяжёлые сапожищи, рывком сдирает с ног портянки — почти чёрные от чёрной румынской земли, но сохраняющие на себе ещё несколько светлых проблесков — и с криком «Чего ждёте, ублюдки?! Сдаёмся!!» мчится вслед за своим другом-братом-командиром. Великое событие велико не само по себе. Величие познаётся по эффекту, по историческому резонансу. Этот прекрасный рассказ мог бы так и остаться красивой сказкой о дружбе и справедливости, о торжестве добра над злобным насилием века. К счастью он такой сказкой не остался. Да и не мог остаться! История не упускает возможностей исправить злосчастную человеческую природу, столь легко склоняющуюся к противоестественному насилию и грубости по отношению к своему ближнему. Подвиг Залупу Дрочилеску и Дрочила Залупеску не мог остаться единичным случаем появления истинно человеческих чувств на этой бесчеловечной бойне европейских и азиатских, а отчасти, и африканских и американских народов. Он стал началом новой эры европейской культуры, европейской цивилизации. Полк Залупу Дрочилеску оказался в турецком плену. Наступление, впрочем, успеха не имело, потери были огромными — сорок процентов наступавших румын остались лежать на румынской земле. Но Главный штаб решил продолжать попытки взломать оборону соперника. Бессмысленная бойня, поглощавшая миллионы молоденьких красивых солдат, продолжалась. В соседнем с Залуповым полку служил молодой офицер, потомственный валашский боярин семнадцатилетний капитан Срачан Пидореску. Позиции роты капитана Пидореску находились в зоне боевого расположения Словацкой дивизии. Когда-то друзья и соседи — румыны и словаки — теперь смотрели друг на друга сквозь оружейный прицел! Против окопов, вырытых солдатами Срачана были окопы словацкой роты, которой командовал тоже молодой офицер австро-венгерской армии капитан Срачка Гомозек. Когда был дан приказ о наступлении, капитан Пидореску повернулся лицом к своим солдатам с тем, чтобы произнести напутственную речь. Он окончил лицей Тимишоары и любил классическую литературу. Для своего очередного напутствия он выбрал сцену из греческой мифологии, в которой Тезей убивает Минотавра в Лабиринте. Срачан уже продумывал, какими метафорами он сравнит Лабиринт, где скрывался кровожадный Минотавр и эти двенадцать рядов колючей проволоки, за которыми скрываются враги румын. Он думал, конечно, что будет биться с болгарскими предателями и ренегатами славянского союза. Неожиданно, один из румынских снарядов (впрочем, большинство артиллерии на фронте было русской) почему-то совершил значительный недолёт и упал совсем недалеко от того места, где стоял капитан Пидореску, готовясь к своей речи. Взрыв! — и осколок разорвавшегося снаряда вонзился молодому валашскому офицеру прямо в ягодицу! Нельзя сказать, что рана была серьёзной, нет, это была просто царапина. Но вы, конечно, можете себе представить какую обиду зажгло это позорное ранение на глазах у всей роты в сердце семнадцатилетнего юноши. Обиднее же всего было то, что на щёгольских капитанских брючках в самом неподобающем для этого месте зияла дырища (осколок пролетел таким образом, что содрал большой кусок материи, лишь задев по касательной мякоть ягодичной мышцы). Красный как рак стоял Срачан Пидореску перед своими солдатами, и солдаты понимали его чувства. Старики валахи цокали языками и качали головой, сопереживая этому ужасному недоразумению, столь чувствительному для самолюбия и без того ущемляемого валашского боярства. Близкие по возрасту своему командиру _отуплено смотрели в землю. «Солдаты!» — превозмогая кошмарную неловкость момента произнёс хрипло офицер. Две сотни глаз вонзились в хрупкую фигурку капитана Срачана Пидореску, и он ощутил как пот струится по его ногам. Образ Залупу Дрочилеску вдруг возник перед ним. Мрачно смотрел на юношу прославленный Залупу (а слух о его подвиге уже стал достоянием общественности и многие в офицерских домиках спорили до хрипоты, а то и до дуэли, защищая или опровергая позицию полковника Залупу Дрочилеску). Как сомнамбула вышел Срачан Пидореску из окопа и встал над окопным бруствером. Движения его были плавные и медленные. Повинуясь взгляду сурового полковника, капитан снял свои ботиночки, потом носки и выпрямился, держа носки в руках. Следуя за тенью Дрочилеску, он торжественно пошёл к позициям врага. Солдаты его роты, не веря своему счастью, медленно выползали из окопов и пригибаясь, двигались за ним. Судьба и здесь вмешалась в ход событий, и это было знаменательнейшее вмешательство! Дело в том, что не пот тек по ногам капитана Срачана Пидореску, а красная румынская кровь текла из раны, нанесённой рукой румына или русского его союзника. И носок, белый офицерский носок стал красным от этой крови. Красный стяг держал над головой семнадцатилетний сын валашского народа! И вот, навстречу роте Пидореску из словацких окопов вышел не менее славный герой — капитан Срачка Гомозек, пулей вылетел он, сжимая в руке красный носовой платок — подарок своей невесты! А между ними незримой тенью шёл полковник Залупу Дрочилеску, сопровождаемый другом и братом — денщиком Дрочилом Залупеску. Ровно посередине поля встретились они и слёзы радости блестели на их юных щеках. Роты последовали прекрасному примеру своих командиров. Это был первый случай революционного братания войск на фронтах первой мировой войны, первый случай, когда те, кто должен был убивать друг друга, открыто слились в дружеских объятиях. Дальнейшие события лавиной обрушились на Европу, смяв все бывшие до этого в ходу представления о социальной жизни и о ведении боевых операций. Братания стали распространяться по всем фронтам. Иногда они происходили как это и должно быть, вследствие чувственных порывов командиров, иногда солдаты сами преодолевали косную инерцию воспитания и предрассудков. Россия оказалась наиболее восприимчива к новой форме чувственной и социальной жизни. Русские войска заразили духом братания немецких своих товарищей… В воинских братских объятиях можно было видеть венгра и поляка, хохла и австрияка, молдаванина и чеха… Только болгары, эти предатели двух рас и двух религий не участвовали в этом празднике свободы, счастья и мира. Пока жив был чудовищный царь Фердинанд, не мог болгарин открыть свои объятия никому, и никто не открывал своих объятий для болгарина. Впрочем, это было делом времени. Пока же апофеозом этого могучего процесса явилась революция в России. В январе совершил свой подвиг Срачан Пидореску и Срачка Гомозек, а уже в феврале рухнул этот противный всем цивилизованным и культурным людям царский режим. А в годовщину великого деяния Залупу и Дрочила, вторая революция сотрясла тело России. И сразу же мирная инициатива, столь славно начатая Залупом Дрочилеску, отразилась в огромном российском зеркале. И не просто отразилась! В подразделении, соседствующем с ротой Срачана Пидореску, а это был российский жмеринский батальон, служил подпрапорщик Крыленко. Он своими глазами видел это первое на земле братание на поле битвы, и он был навсегда ослеплён этой яркой картиной человеческого и социального прогресса. И именно он, Крыленко, уже в чине прапорщика, в 1918 году сместил Верховного Главнокомандующего Российской Армией генерала Духонина, и приняв этот пост по назначению Сталина, отдал приказ всем русским войскам прекратить боевые действия! Пример Залупу Дрочилеску и Срачана Пидореску — вот что вдохновило его на этот подвиг. Вот где заводная пружина всего революционного процесса, всего исторического сдвига, который расчистил дорогу для всех его участников, для всех, кто выше условностей и пережитков ставит свободу, счастье и любовь! А что же наши главные герои? — спросите вы, — Как сложилась их дальнейшая совместная жизнь: нашли ли они счастье? Да, отвечу я. Все произошло как нельзя лучше. Оказавшись в турецком плену, полковник Залупу и его денщик не были разлучены. Условия, в которых содержали турки своих пленных способствовали этому — все они были загнаны в один барак, бывшую княжескую конюшню знакомых Залупу Дрочилеску — господ Недодрочу. Охрана сумела разглядеть теплоту их отношений, но грубые азиаты — и те не смогли найти в себе смелости разлучить их. Всё же, эти извращённые изуверы перевели обоих в ассенизационную команду, задачей которой было очищать выгребные ямы. Но разве могли эти бытовые мелочи омрачить их счастье. С какими счастливыми лицами шли друзья на эту тягостную работу, как поддерживали друг друга в изнурительном труде! Даже тюркские дикари были поражены. Надо сказать, что ряды европейских дивизий, посланных Турцией распространились вскоре европейские болезни. Тиф, испанский грипп, дизентерия, сифилис (и этот последний — особенно) косили турецкие роты сильнее, чем румынские пулемёты — и намного сильнее! Но в том полку, где санитарными мероприятиями стали заниматься Залупу и Дрочил, эпидемии прекратились. Турецкое командование отметило это и поручило Залупу организовать подобные же службы во всех турецких подразделениях. Так начался его путь учёного и санитара. В турецких войсках у Залупу и Дрочила появилось множество друзей. И после заключения перемирия, они решили вслед за эвакуируемыми на родину полками, выехать в Турцию на постоянное место жительства. Образование и опыт Залупу, сила и энергия Дрочила сослужили им хорошую службу. Институт военно-санитарной гигиены, организованный Залупом Дрочилеску (Залып Дрочан) после беседы с Мустафой Кемалем, теперь носит его имя. К сожалению, судьба отпустила Залупу и Дрочилу немного счастливых лет. Двадцать лет — вот срок их радостной совместной жизни. В июле 1938 года, года, когда над Европой нависли тучи очередной мировой войны, Залупу Дрочилеску, чьи силы были подорваны беззаветным служением Турции и всему миру, слёг в постель, и уже навсегда. Его верный друг, товарищ, слуга, денщик, служащий на самых ответственных участках санитарной работы, сильный и весёлый Дрочил не вынес грядущей утраты. Он был старше своего командира на 15 лет, но короткие дни болезни Залупу, унесли и его жизнь. Они умерли в один день… в одной кровати… Гробовщик Мустафа не смог разорвать их объятий и похоронили Залупу Дрочилеску и Дрочила Залупеску в одном гробу. На могиле, где стоит скромное изваяние двуликого мусульманского ангела и сегодня всегда лежат свежие цветы. Розы, фиалки, гвоздики, астры, ирисы, цветы вишни и яблони, лотоса и магнолии… А на берегу Дуная в том самом месте, где река вынесла на берег тела двух усталых пловцов, стоит большой крест. На той стороне, что обращена к замку Борешта — родовому имению Дрочилеску написано — «ЗАЛУПУ», а на той, что смотрит в сторону маленькой валашской деревушки Плое-Варе, горит золотом «ДРОЧИЛ». Здесь же рядом построена небольшая уютная гостиница, где останавливаются на ночлег те, кто приезжает на это место почтить память двух бе (15 Comments |Comment on this)